Грейс и Джексон устали от шума Нью-Йорка. Постоянный гул машин, сжатые сроки на работе, лица незнакомцев в метро — всё это слилось в одно серое пятно. Они почти не разговаривали по вечерам, сидя в своей квартире с видом на кирпичную стену другого здания. Однажды холодным утром, глядя на дождь за окном, Джексон сказал: «Хватит». Через неделю они продали почти всё, что у них было, и купили два билета на запад.
Их новый дом в Монтане оказался старым бревенчатым домом у подножия гор. Воздух пахнул хвоей и сырой землёй. Первые месяцы были похожи на долгий, спокойный выдох. Грейс научилась печь хлеб в дровяной печи. Джексон целыми днями чинил крышу и колол дрова. По вечерам они сидели на крыльце, слушали тишину и чувствовали, как что-то внутри них затягивается, заживает.
Но постепенно что-то изменилось. Тишина, которая сначала была лекарством, стала слишком громкой. Любовь, бывшая спасением, начала требовать доказательств. Джексону стало казаться, что Грейс слишком часто смотрит на дорогу, ведущую в город. Он начал замечать, сколько времени она проводит одна, когда он в лесу. Его нежные вопросы — «О чём думаешь?» — стали звучать как допрос. Грейс, в свою очередь, чувствовала, как его забота превращается в клетку. Его желание быть всегда рядом стало похоже на контроль. Она ловила его взгляд на себе, когда мыла посуду у раковины, и в этом взгляде была уже не нежность, а пристальное изучение.
Их уединение, которое должно было стать пространством для двоих, стало миром, слишком тесным для любых секретов, даже самых маленьких. Споры вспыхивали из-за мелочей: из-за немытой чашки, из-за того, кто последний брал топор. Но за этими ссорами скрывалось нечто большее — страх. Страх, что их побег окажется ошибкой. Страх, что любовь, привезённая в чемодане из большого города, не приживётся в этой суровой почве.
Однажды зимой их завалило снегом. Дорогу размыло, связь прервалась на неделю. Именно тогда их личный рай окончательно дал трещину. В четырёх стенах, отрезанные от всего мира, они остались наедине не только друг с другом, но и со своими демонами. Джексон мог часами молча смотреть в окно на метель, а Грейс ходила из комнаты в комнату, будто выискивая несуществующий выход. Их разговоры затихли, зато мысли стали громкими и ядовитыми. Любовь и безумие переплелись так тесно, что стало невозможно отличить одно от другого. Нежное прикосновение могло в следующую секунду превратиться в хватку, а поцелуй — пахнуть отчаянием.
Они приехали в горы, чтобы найти свободу, но построили свою тюрьму. Стены её были сложены из ревности, выросшей на почве изоляции, и страха, что за пределами их мира больше ничего нет. То, что начиналось как романтическая история о новом начале, медленно и неумолимо превращалось в психологическую драму, где главные герои сами не понимали, где заканчивается страсть и начинается одержимость. Сосны за окном, некогда такие живописные, теперь казались немыми стражами, наблюдающими, как два сердца, когда-то бившиеся в унисон, теперь стучат в разном ритме, всё глубже погружаясь в холодный горный туман.
