Шурик присел на скамейку в парке. Солнце грело спину, а он ловил взгляды прохожих. Каждому, кто замедлял шаг, он начинал рассказывать. Историю свою — ту самую, про любовь.
— Встретил её в институте, — говорил он, и глаза его теплели. — Нина. Студентка, комсомолка. И такая красивая, что дух захватывало.
Он не просто перечислял факты. Он вспоминал детали: как свет падал на её волосы в читальном зале, как она спорила на семинарах, звонко и уверенно. Как смеялась, запрокидывая голову. Прохожие слушали, кто-то с улыбкой, кто-то торопливо кивал и уходил. Но Шурик продолжал, будто отматывал плёнку назад.
— Она не из тех, кто просто ходит на лекции, — делился он с женщиной, присевшей отдохнуть. — Горела всем: и учёбой, и общественной работой, и танцами в актовом зале. Энергия — через край. А как на лыжах ходила! Я еле поспевал.
История обрастала живыми штрихами. Он описывал прогулки по осенним аллеям, совместные дежурства в комитете, первую, так и не сказанную вслух симпатию. Говорил о том, как её уважали одногруппники, как она помогала отстающим. Не идеализировал, но искренне восхищался.
— Красота — это ведь не только лицо, — пояснял он мужчине с газетой. — Это характер. Сила. Увлечённость. В ней это всё было.
Рассказ его был неспешным, с паузами. Он то улыбался, то ненадолго замолкал, глядя вдаль. Казалось, он не просто делился воспоминанием, а вновь переживал те дни. Слова текли просто, без вычурности, но с такой теплотой, что некоторые слушатели задерживались подольше.
— Жизнь потом развела, — вздыхал он, завершая очередной разговор. — У каждого свой путь. Но такие люди не забываются. Совсем.
Он снова оставался на скамейке один, глядя вслед уходящим людям. Готовый начать снова для нового случайного собеседника. Чтобы история о студентке, комсомолке и просто красавице Нине — его история — жила ещё в чьей-то памяти, хотя бы на несколько минут.
